gototopgototop
События
Патриарший Успенский собор Московского Кремля
Авторизация



Строительство Храма
История строительства Храма
Храм в Яковлевке
Храм Богоприимца Симеона и Пророчицы Анны
БФ "Благо-Вита"
Благотворительный фонд Благо-Вита
Баннер
(На данный момент в разработке)
Икона Блаженной Матушки Матроны Московской
Икона Блаженной Матушки Матроны Московской
Медицинские  беседы св.митр.Серафима (Чичагова)

Медицинские беседы св. митр. Серафима (Чичагова) Том I, Том II

Начни день с милосердия!
Баннер

PostHeaderIcon «На Афон никто просто так не приходит». Пешком до Иерусалима – по легендарному пути

В издательстве «Эксмо» вышла книга Гая Стагга «Кроссуэй. Реальная история человека, дошедшего до Иерусалима пешком легендарным путем древних паломников, чтобы вылечить душу».
«На Афон никто просто так не приходит». Пешком до Иерусалима – по легендарному пути
 
 
 
 

В первый день нового года, во вторник, Гай Стагг сделал свой первый шаг к Иерусалиму. На этот путь молодого человека толкнули депрессия, потеря ориентиров, нервный срыв и полное душевное смятение. Пройти 5500 километров от Лондона до Иерусалима по легендарному пути, древней дорогой франков, дорогой ангелов, дорогой римлян, — кто и зачем решится сегодня на такое?

Гай Стагг решился. И по итогам путешествия написал книгу-исследование современной религиозной жизни. Он прошел дорогой святых и странников. Ночевал в пристанищах пилигримов, аббатствах и монастырях, беседовал с Божьими людьми и случайными попутчиками, задавал вопросы и искал ответы.

Гай Стагг надеялся, что долгий поход исцелит его душу, даст понимание дальнейшего пути, направит в нужную сторону. Но помимо этого, паломник нашел и нечто большее — осознание места религии в современном мире и удивительные встречи.  

Путешествие Гая Стагга уникально. Сегодня люди видят мир из окна автомобиля, самолета или поезда, а один простой англичанин не побоялся пройти пешком всю Францию, Швейцарию, альпийские деревушки, Афон и Турцию, Сирию и Египет. Мало кто решится повторить такой путь. Тем интереснее читать о приключениях того, кто не побоялся.

Отрывок 2. Афон

Мы плыли на пароме вдоль полуострова Халкидики, огибая его с востока. Полуостров тянулся на шестьдесят километров и завершался известковым пиком горы Афон. На верхней палубе бородатый русский с сыном кормили чаек с рук, трое мальчишек фотографировались со священником в потрепанной рясе, нищий старик раскладывал на черном сукне молитвенные четки — шесть евро штука, десять пара… Паломники как паломники, разве что женщин нет. Женщинам на Святой Горе появляться запрещали.

Слева проносился берег: тонкая полоска песка, сдавленная лесистыми холмами и ярко-зеленой водой. У кромки, рядом с пристанью из желтого бетона, стояли два маленьких домика. Я поискал взглядом монастырь, которому принадлежали постройки, но тот был скрыт среди холмов, и только когда мы подплыли к пристани, лодочник выкрикнул: «Зограф!»

Здесь было двадцать монастырей, примерно две тысячи монахов и больше никого — если не считать вечно изменчивой реки паломников. Перешеек соединял Афон с материком, но граница была на замке, и добраться до монастырских владений можно было лишь морем. На лодку пропускали, если у вас был трехдневный пропуск, заверенный тройной печатью монашеской республики. Я подал заявление еще перед тем, как покинул Англию, и только в Салониках понял, что близилась дата — пятница, 24 мая. Тут и подошли к концу мои пирушки. Я запаковал рюкзак, оплатил счет, двинул прямо через Халкидийский полуостров и прибыл на паромную пристань в Уранополис поздним вечером в четверг.

Утром, пока мы плыли вдоль побережья, я смотрел, как холмы становятся все круче и зарастают лесом. Их усеивали остатки отшельнических келий. Подростки присоединились к игре с чайками, а бородач тем временем сторговывал четки для сына.

А потом я увидел монастыри.

Первый походил на замок, увенчанный башенками, куполами и келейными корпусами, ярко-синий, словно детсад. «Дохиар!» — возгласил лодочник. Второй напоминал форт: каменные подножия и деревянные балконы тянулись вдоль пляжа. «Ксенофонт!» Третий выглядел как огромный белый дворец с позолоченными куполами и шпилями; его медная кровля покрылась тусклой зеленью. «Монастырь святого Пантелеимона!»

Лодка причалила, отец с сыном сошли. «Святой Пантелеимон! — прокричал лодочник. — Руссик!»

Руссик. Русский монастырь. В конце XIX века русские составляли треть всех монахов на Афонской Горе, и для многих монастырь святого Пантелеимона был родным домом. Здесь же одно время обретался самый печально известный гость: сибирский странник.

Пройдет больше десяти лет, и в мае 1907 года он издаст очерк о своем путешествии — «Житие опытного странника». Там он расскажет, как проходил в день по сорок-пятьдесят верст и как однажды прошел две с половиной тысячи верст от Киева до столицы Сибири, Тобольска, даже не сменив одежды. Напишет, что носил вериги, что молился с обнаженной грудью, облепленный гнусом, что за ним гнались волки и убийцы…

«Житие опытного странника» содержит немало разных занятных советов — например, о том, что в паломничество лучше идти на месяцы, а не на годы, и о том, что на морозе нужно молиться в шапке. Еще в книге говорится о злых духах, навевающих тоску и болезни. Много там и призывов к опасным подвигам и испытаниям. Но рассказчик говорит не только о трудностях — он вспоминает, как крестьяне делились с ним едой, как святые лечили его от бессонницы и хронического недержания мочи. Он относится к путешествию словно к школе — и восторгается всем, что видит. Его опыт отразил мой собственный — особенно когда он писал: «Это отрада мне послужила за все и про все. Ходил берегами, в природе находил утешение…»

Опытный странник был неграмотным. Дневник писали под его диктовку, и читать его очень непросто. А если немного сравнить книгу с жизнью самого автора, то в повествовании проявятся странные пробелы. Он сомневается в ценности монашеской жизни — но не признается, что сам жил в монастыре святого Пантелеимона до тех пор, пока с презрением не покинул обитель, увидев, как один брат со злостью обошелся с послушником. Он призывает к смирению перед лицом высшего духовенства и аристократии — но ничем не объясняет, как его странствия смогли настолько поразить епископа Казанского, что дали ему пропуск в высшие круги российского общества. Он даже упоминает об аудиенции у императора Николая II, но лишь вскользь касается необычайного исхода встречи. И тем не менее, вера в святость странника была такой, что ему доверили исцелить наследника престола от гемофилии.

Как бы там ни было, возвышение Распутина в глазах императорской семьи и при дворе Романовых обретает смысл лишь в том случае, если принять во внимание его паломническое прошлое. Странствия считались в русском православии святым призванием: русский простор требовал огромного числа странствующих проповедников. И именно те качества, которые никак не позволяли сибирскому монаху сблизиться с царской семьей — низкое происхождение, почти абсолютная неграмотность, грубые манеры, странные привычки, полное отсутствие церковного статуса — стали доказательством его набожности и благочестия.

Я ничего не знал о традиции созерцания, давшей рождение странникам, но она называлась «исихазм» — и появилась она на Афонской Горе. Наш паром близился к главному порту полуострова — блоку домов с красными крышами и с пристанью из булыжных свай. А я стал записывать вопросы в надежде, что узнаю об исихазме и переброшу мост через пропасть, отделившую меня от православной веры.

— Православие — это не философия, — сказал Джонни. — Это не теория. Это путь. Его нельзя объяснить. Его можно только почувствовать.

Ему было чуть за двадцать. Веснушчатый, с зачатками рыжей бороды. Определения он, скорее всего, учил наизусть: формулировки звучали жестко даже со скидкой на шотландский акцент.

Мы встретились в Карьесе, главной деревне Афона. Джонни склонился над картой местных тропок, а его приятель размечал маршрут. Туристов развозили на раздолбанных микроавтобусах, но многие предпочитали идти пешком. Двое друзей шли в Ивирон, на восточное побережье. Я шел туда же, но когда спросил, могу ли к ним присоединиться, они замялись. Может, смутились, встретив здесь земляка, ведь теперь их паломничество перестало быть тайной… Не знаю, так это было или нет, но они немного помолчали — и все же пригласили меня с собой.

Мы оставили Карьес, прошли мимо зарослей грецких орехов и лещины и вошли в лес. Здесь даже воздух отсвечивал зеленым. Солнечный свет лился сквозь листву и падал на землю ласковой изумрудной вуалью. Несколько ярких лучей, словно копья, пронизывали ветви, падали на расколотые камни и на сверкающие ручейки у ног.

Второго паломника звали Стефан. У него были массивные предплечья, тело в татуировках, и грудь у него была мощной, как пароходный кофр. Сперва я даже устрашился, да у него еще и лицо исказила гримаса, но потом он стал рассказывать мне о жене. Он объяснил, что был атеистом, пока не женился на киприотке, которая хотела воспитать детей в православной вере. Вскоре они стали вместе ходить в церковь.

— Я вообще не понимал, что там творится. Потом я просто бросил и повторял за остальными. И все начало проясняться. История, традиции, все эти странности — все это понятно только на службе.

— Вот такие обращенные лучше всего, — сказал Джонни. — Любое разумное решение — и все неправильно. Цель православия не в том, чтобы понять. Цель — это союз с Богом. Додуматься до такого ты не сможешь.

— А ты тоже обращенный?

— Я религиозный бродяга. Церковь Шотландии, Церковь Англии. Но как-то раз я зашел на православное богослужение — и мне показалось, будто я в раю.

Фото: afon-ellada.ru

Мы спускались к побережью. Мои спутники все продолжали болтать. Они были странной парой: двое моряков, служивших вместе в Портсмуте и Клайде, в Персидском заливе и на побережье Сомали. Но месяц назад Джонни вышел в отставку и осенью собирался уехать в штат Нью-Йорк учиться в православной семинарии.

Стефан ушел вместе с ним и тоже собирался учиться — на сантехника.

— А ты зачем на Святой Горе? — спросил Джонни.

— Хочу узнать об исихазме, — ответил я. — Я шел через Балканы, там много православных церквей. Но они какие-то мрачные. Внутри тускло. Службы долгие. Песни все эти. Чем дальше, тем я меньше понимаю. Я уже сомневаюсь, верно ли сделал, что вышел в путь.

— Никто на Афон просто так не приходит, — ответил Джонни.

Он начал рассказывать про отшельников, живших в самых дальних уголках Святой Горы. Зазвучали странные слова — теория, филокалия, нетварный фаворский свет… Видимо, он понял, что я уже не в теме, и сказал:

— Первый урок неофита: забудь все, что знал о христианстве.

Нравится этот материал?
Поддержите Правмир

— А второй? — спросил я.

— Умеренность, — откликнулся Стефан.

Наш путь выровнялся возле Ивирона и пошел вдоль огражденных террасами лоз и маленьких огородиков. На склонах, поросших цветами, гудели шмели. Большая часть полуострова оставалась дикой, но каждый монастырь располагался в возделанном кармашке. Ивирон, с трех сторон окруженный холмами, лежал далеко от моря.

Стенами ему служили каменные утесы, увенчанные двойными рядами келий цвета шафрана. За воротами, посреди двора, уставленного флагами, возвышалась алая церковь, кафоликон, а по краям снова виднелись шафранные кельи, паломнический корпус размером с особняк и ветхие останки крепости.

Прежде чем нам показали комнаты, Джонни вынул из рюкзака тонкую книжечку в мягком переплете под названием «Откровенные рассказы странника».

— Православие — это восточная религия. Для серьезных вещей тебе нужен наставник, — сказал он, протянув мне книгу. — Но если хочешь понять исихазм, можно начать вот с этого.

В моей келье был деревянный стол, деревянная кровать и деревянный стул с плетеным сиденьем. Балкон выходил на огородики, где трудилась пара монахов. Отложив инструменты, они отряхнули пыль с одежд и скрылись в здании. Больше я не слышал ничего, кроме шума цикад и шелеста моря, и вечер был тих и спокоен, словно медленный полет облаков.

Еще час я сидел на балконе и читал книгу Джонни. В ней рассказывалось о русском юноше, который решил воплотить в жизнь веление апостола Павла: «Непрестанно молитесь». Юноша становится странником, чтобы узнать, как это сделать, и старец учит его Иисусовой молитве — созерцательной технике, когда слова «Господи, Иисусе Христе, помилуй мя!» повторяются так долго, что становятся инстинктивными. Это и есть сердечная молитва, главная практика исихазма.

Странник доводит молитву до совершенства и решает отправиться в Иерусалим. По дороге он встречает самых разных людей — одни делятся с ним историями, другие — религиозными идеями. Но его все время что-то останавливает, и ему так и не удается покинуть Россию. Но это не страшно — книга дает понять, что главным паломничеством было именно постижение молитвы.

Я вернулся внутрь, когда отгорел закат. День близился к концу, мир померк, утратив краски. Келья походила на любые другие, в каких я оставался, но было легко представить ее своей. Что еще мне нужно в мире? Зачем мне куда-то идти?

Может быть, «Откровенные рассказы странника» стали образцом для воспоминаний Распутина. В обеих книгах на рассказчиков нападают волки, им обоим помогают крестьяне, оба находят утешение в природе. Вступление к английскому изданию уверяло, что автор жил в середине XIX века и странствовал по России, пока не дошел до Афона. Его историю записал один монах в монастыре святого Пантелеимона — и она стала самой известной книгой по православной духовности. Здесь был и манифест исихазма, в котором говорилось, как простой паломник может постичь глубочайшие тайны веры.

Я пытался читать, но смысл слов ускользал, и внимание рассеивалось. Из книги я почерпнул немногое. Я просто не понимал, что значат все эти тайны. Но меня очаровал образ рассказчика-пилигрима. Его добровольная невинность казалась близкой, беспечной и в то же время полной надежды. Как Распутин в молодости, он шел, пытаясь понять, как ему жить. И ночью, лежа в кровати, я нашел отрывок, который Джонни подчеркнул, чтобы дать мне намек, куда идти.

Все и наружное представлялось мне в восхитительном виде, и все влекло к любви и благодарению Бога; люди, дерева, растения, животные, все было мне как родное, на всем я находил изображение имени Иисуса Христа. Иногда чувствовал такую легкость, как бы не имел тела, и не шел, а как бы отрадно плыл по воздуху… и при всех таковых утешениях желал, когда бы Бог дал поскорее умереть и изливаться в благодарности у подножия Его в мире духов.

В четыре утра меня разбудил глухой стук: молоток бил по деревянной балке. То был симандрон, звавший монахов на молитву. Я оделся, вышел из кельи и пошел вслед за паломниками в темную громаду кафоликона. В нефе было темно, лишь трепетали свечи и пламенела лампада, но из дверного проема я заметил массивную фигуру Стефана: он шел мимо икон, целовал одни и преклонял колени перед другими. Джонни пошел вслед за ним, повторяя каждый жест взмахом руки и росчерком запястья.

Я оставался рядом с ними большую часть службы, подражая каждый раз, когда они крестились — большой палец, указательный, средний, сжать в щепоть, сверху вниз, справа налево, раз, два, три…

Церкви я почти не видел — разве что очертания, выступавшие из мрака: ряд икон в серебряном окладе, выстроенный в нефе, и резной лиственный узор, украшавший иконостас. Монахи метались по сторонам, словно обрезки черной тафты: кто-то звонил в колокол, кто-то махал кадилом, кто-то занимал стасидии на хорах или скрывался в алтаре. И непрестанно, ни на мгновение не прерываясь, лился монотонный напев.

Веки отяжелели. Аромат благовоний навевал дрему. Боясь упасть в обморок, я вышел и обошел монастырь. Из ночной тьмы появился фонтан со сводом, следом за ним — колокольня с голым циферблатом, ряд невзрачных кипарисов и молельня с навесом из кованого железа.

Еще час я сидел в церковном притворе — узкой сводчатой галерее с рядами витражей. Солнце вершило свой круг, и сквозь оконные стекла на пол церкви падали яркие цветные полосы, постепенно спускаясь от апокалиптических фресок на пол, к хитросплетениям мраморных плит.

Я вслушивался в ход богослужения и улавливал переходы в псалмах, но не мог понять, когда утренние молитвы перешли в часы, а часы — в Божественную литургию. Когда я вернулся в церковь, над подсвечниками вились струйки серебристого дыма, а где-то невдалеке звучала медная трель колокольчиков. Один из братьев оборачивал иконостас золотой парчой, еще трое пели с хоров, но я не мог сказать, что они возглашали — апостольские послания, Евангелие, проповедь, литанию мира, молитвенную литанию, святой гимн, Херувимскую песнь…

К семи в зале стало тихо. Шорох прекратился, кашель умолк, и монахи застыли, прямые, как изваяния. Произнесли Символ веры и молитву Господню. Причащение. Благодарственный молебен. Отпуст.

Стефан вздохнул; на его лице отразилось облегчение — наконец-то закончилось!

Так начинался каждый день на Афоне. Я ночевал в разных монастырях — и по утрам просыпался под глухие удары симандрона.

Как-то раз я проспал и проснулся, увидев, что в корпусе уже никого, а снаружи разносится, будто дрожь земли: Кирие, элейсон, Кирие, элейсон, Ки-ри-э-лей-сон!

Я надеялся, что на богослужениях сумею задуматься и получить какое-то внезапное откровение. Но я слишком устал. Ум был вялым от скуки. Я убивал время играми: ранжировал бороды монахов по критериям густоты, белизны и длине усов — по шкале от единицы до десятки; угадывал национальность паломников по их облику: дорогие часы, липовые кроссовки, черные джинсы, песочные жакеты из рубчатого плиса… Пару раз я впадал в сон наяву, а однажды так долго смотрел на свечу, что потерял счет времени: уже не было ни скуки, ни игр, только капающий воск и свет, свет, свет… вечный, нескончаемый, бескрайний…

За долгие часы этих утренних служб узлы, стянувшие меня внутри, ослабели. Я не забыл, что случилось в Салониках — но здесь, на Афоне, я был даже рад этим воспоминаниям. То, чего я так боялся, наконец-то произошло. Я все время ждал этого с такой тревогой — а теперь страх ушел. Монастыри казались убежищем: здесь я не мог причинить себе вреда. Я чуть не захлебнулся в римской толпе, меня пугали греческие церкви, но здесь, среди этих паломников, никому неизвестный, я чувствовал радость. Я понял: не вера делала ценными эти утренние часы, но непрестанное и терпеливое свершение обряда. И я утешился этими днями — их неизменной рутиной, их четким распорядком…

Фото: hafon-ellada.ru

Джонни объяснил мне, как живут монахи. Они вставали до рассвета, проводили по четыре часа в церкви, потом приходили на дневную службу и на вечерню, а еще час посвящали келейной молитве. В остальное время они убирали, стряпали, шили и возделывали землю. Ели они дважды в день, постились двести дней в году и ложились примерно в девять. Монастырские часы шли по византийскому времени: полночь начиналась на закате, а дни были привязаны к юлианскому календарю. Этот порядок не изменился и за тысячелетие, хвастливо заявлял Джонни, и казалось, эта дисциплина была частью соблазна.

— Они умерли для мира, — как-то сказал он мне, распахнув глаза и хлопая ресницами.

Я хотел спросить: а может, неофитов так влекли жесткие и суровые формы веры, ибо мягкие оставляли слишком много почвы для сомнений? И не променял ли он шило на мыло, когда сменил флот на семинарию? И что, если этот жесткий режим — всего лишь попытка спастись от иного страха, о котором никто не говорил ни слова? А может, вековые традиции православия дарили хоть какое-то утешение после долгих лет неопределенности и метаний?

Но этого я так и не узнал. Двое друзей покинули Ивирон и ушли на юг, а я направился на север вдоль побережья.

 
Слово Святейшего Патриарха Кирилла после литии в день 75-летия Победы
25 лекция. Искупление
Православные просветительские курсы
Протоиерей Вадим Леонов
Православный календарь
Кто на сайте
Сейчас 1403 гостей и 1 пользователь онлайн

Страны

55.5%United States United States
16.9%China China
12.3%Russian Federation Russian Federation
7.8%Ukraine Ukraine
1.6%Australia Australia
Родком
Баннер
JoomlaWatch Stats 1.2.9 by Matej Koval