gototopgototop
События
Патриарший Успенский собор Московского Кремля
Авторизация



Строительство Храма
История строительства Храма
Храм в Яковлевке
Храм Богоприимца Симеона и Пророчицы Анны
БФ "Благо-Вита"
Благотворительный фонд Благо-Вита
Баннер
(На данный момент в разработке)
Икона Блаженной Матушки Матроны Московской
Икона Блаженной Матушки Матроны Московской
Медицинские  беседы св.митр.Серафима (Чичагова)

Медицинские беседы св. митр. Серафима (Чичагова) Том I, Том II

Начни день с милосердия!
Баннер


Иерей Хилдо Бос: «Православие для меня – опыт Божественной Тайны в тварном мире»

Часть 1. «Мой друг умер, а я все равно стал верующим»

Владимир Басенков

Иерей Хилдо Бос. Закон Божий в лагере РСХД со Франции Иерей Хилдо Бос. Закон Божий в лагере РСХД со Франции В Альпах он встретился со смертью, в университете влюбился в Россию, а Православие принял в новгородской деревне на закате советской эпохи. Отец Хилдо – коренной голландец, выбравший для себя русское Православие. О тайном языке Тарковского, покупке храма в ипотеку, самодовольной Церкви, прямоте русских, дехристианизации Голландии, принципах приходской жизни Митрополита Антония Сурожского, эвтаназии в Нидерландах, «ночи церквей» и русских эмигрантах – наша беседа со священником храма в честь Святителя Николая в Амстердаме, Гаагской епархии Русской Православной Церкви, секретарем епархиального управления и по совместительству переводчиком-синхронистом иереем Хилдо Босом.

– Вы приняли Православие в 1990-м году в Новгородской области. В каком храме, и почему именно там? При каких обстоятельствах это произошло, и что предшествовало вашему решению?

– Я принял Православие в Новгородской области, и этот шаг может вызвать удивление. Это было завершением уже достаточно длительного процесса. Мой путь к Православию начинался очень рано, но я не отдавал себе в том отчета. И для меня самого многое в этом сокрыто до сих пор, остались лишь фрагменты. Мой дедушка был пастором, но одновременно мы в церковь не ходили, мои родители отошли от Церкви, и активного религиозного воспитания я не получал. Но в семье со стороны матери интерес к религии был. Сестра матери переехала во Францию, перешла в католичество и подпала под влияние такой французской преподавательницы философии, как Мари-Мадлен Дави. У Дави были очень хорошие связи с православными. Она поддерживала контакт, например, с институтом Дионисия Парижского, где преподавали православное богословие на французском языке и где какое-то время преподавал отец Александр Шмеман. Дави даже упомянута в книге Бердяева «Самопознание».

Детский рисунок - монахи с иконой Детский рисунок - монахи с иконой

Сохранился детский рисунок, где изображены два монаха с иконой. Видимо, что-то уже тогда меня влекло к вере

Так вот, когда у моей тети возник вопрос о том, быть ли ей в монастыре или в миру, госпожа Дави отправила ее к отцу Софронию (Сахарову), который в то время жил во Франции. Тетя задала ему вопрос, как ей быть, и у них состоялась беседа… Может быть, тетя об этом мне говорила, я уже не помню. Но сохранился детский рисунок, где изображены два монаха с иконой. Видимо, что-то уже тогда меня влекло к вере.

В детстве меня всегда интересовали расписанные храмы, средневековое христианство в Западной Европе. Для меня открытием была книга историка Хейзинги «Осень Средневековья», где он говорит о том, как Ренессанс производит перелом в христианском и мистическом сознании Запада. Именно поэтому, наверное, меня и привлекало Средневековье.

Другой факт – встреча со смертью. Когда я был ребёнком, у меня случился приступ аппендицита, который перешел в перитонит, и я был реально на краю смерти, несколько месяцев провел в больнице. От этого эпизода осталось ощущение близости Бога.

Великое освящение воды в приходском храме Великое освящение воды в приходском храме

Позже, когда мне было 18 лет, я упал со скалы, чудом остался жив, через год потерял лучшего друга в горах… и каждый раз это были встречи со смертью, которая мне представлялась как нечто страшное и грустное для оставшихся, но и радостное, потому что я твердо верил и верю, что это встреча с вечностью. Особенно когда я встречался со смертью близких людей, у меня возникало совершенно определенное чувство, что люди не исчезают, не испаряются. А на подсознательном уровне оставалось некое ощущение вечности. Мой преподаватель в Свято-Сергиевском институте Оливье Клеман рассказывал нам одну древнерусскую легенду (хотя я ее так впоследствии и не нашел). Он говорил, что когда человек умирает, за его душой приходит ангел смерти, на крыльях которого есть глаза. И когда по какой-то причине ангел смерти в последний момент уходит, он берет глаза умирающего и заменяет их глазами со своих крыльев. Так это или нет, неважно, но я действительно понял, что к Церкви пришли многие люди, которые пережили подобные встречи со смертью. Люди с «другими глазами».

Когда я встречался со смертью близких людей, у меня возникало чувство, что люди не исчезают

Поэтому, когда в последние годы учебы в школе, в лицее я познакомился с фильмами Тарковского, я нашел там что-то родное. Там было что-то такое, религиозное, что было созвучно этому опыту жизни и смерти, вечности. Я по наитию решил поступить на филфак, на отделение славистики. И потом произошло неожиданное. Мой отец, математик, год проводил в Нью-Йорке, в Принстоне. Однажды, учась еще на первом курсе, я приехал к нему на Рождество. Мне нужна была помощь с экзаменом по русской литературе. Он сказал, что кого-то знает, и через его коллег я попал в первую для меня православную церковь – со мной согласилась позаниматься жена священника, которая преподавала литературу. Когда я зашел в храм (храм Христа Спасителя на 340-й улице), я знал, что это неслучайно. Следует понимать, что для многих западных людей православная церковь – как синагога или мечеть: просто так туда не зайдёшь. Это был редкий шанс. Даже если вопрос религиозный в тот момент у меня сознательно не стоял, было так загадочно и захватывающе зайти в это священное место. Меня тепло приняли матушка Ольга и ее муж, отец Михаил Аксенов-Меерсон, ученик и близкий друг отца Александра Шмемана. До сих пор поддерживаю с ними контакт.

Первый визит в СССР в 1989 г. Первый визит в СССР в 1989 г.

После первого курса, летом 1989-го, благодаря супруге отца Михаила я смог провести месяц в Москве. В поезде я познакомился с одним человеком, который тоже оказался верующим. В течение месяца он мне показывал действующие и разрушенные храмы, монастыри Москвы и Подмосковья. Каждый раз я замечал, что это затрагивает что-то глубокое в моем сердце. Человек из поезда стал близким другом. Звали его Леонид. Я стал ездить в Россию, когда только мог. Мы побывали на Рождество в Троице-Сергиевой лавре, на Пасху – в Иосифо-Волоколамском монастыре. Ночью в полуразрушенном храме мне в руки всунули хоругвь, и мы направились на крестный ход. Конечно, возникал вопрос: «А хочет ли Господь мне этим что-нибудь показать?»

В 1990-м году я имел возможность, обучаясь на втором курсе, провести три месяца в Ленинграде. Когда в мае мои однокурсники поехали на каникулы в Москву, я решил, что Москву я уже знаю, и поэтому лучше принять приглашение родственников Леонида. Оказалось, что в Новгородской области, в деревне Внуто, живет старый архимандрит, еще дореволюционного пострижения, отец Иосиф (Софронов). Он пережил ГУЛАГ, бежал на Запад, был на Афоне, вернулся в Советский Союз, получил назначение в умирающую деревню и жил там. К нему ездили люди из Москвы и Ленинграда. В кругу людей верующих, с которыми я стал знакомиться, многие ездили именно к этому монаху. Оказалось, что к нему ездят как мои московские, так и петербургские друзья.

О. Сергий Овсянников, о. Алексий Фогд (второй и первый настоятель прихода) с архиепископом Симоном в доме о. Алексия. О. Алексий с женой Татьяной основали приход. О. Сергий Овсянников, о. Алексий Фогд (второй и первый настоятель прихода) с архиепископом Симоном в доме о. Алексия. О. Алексий с женой Татьяной основали приход.

Когда меня представили ей со словами: «Это Хилдо, он протестант», она ответила: «Это нужно исправить»

Родственники Леонида даже купили дом в соседней деревне. Решил туда поехать и я. Познакомился с монахом и вновь столкнулся с вопросом о том, что все это для меня означает. Познакомился с одной его помощницей. Когда меня представили ей со словами: «Это Хилдо, он протестант», она просто ответила: «Это нужно исправить». Она потом стала моей крёстной. Но не сразу; я решил подождать. Решение перейти в Православие я принял чуть позже. Для меня было важно убедиться в том, что это не просто прихоть, увлечение красотой, эстетикой, духовностью, экзотикой, а что я как человек хочу жить перед Богом именно в Православной Церкви.

Моя мать сказала мне тогда: «Я тебя на руках держала, когда тебя крестили. Неужели это остается позади навсегда?» Я ответил, что могу любить Православие, но при этом оставаться голландцем, и поэтому принял решение перейти в Православие. Мне в этом очень помог наш первый настоятель, отец Алексий Фогд, который был коренным голландцем и тоже полюбил Россию, прошел несколько похожий путь и сочетал в себе эти два элемента: голландская культура и Православие в русском проявлении. Таким образом, на Рождество 1990 года отец Иосиф в храме Успения Богородицы во Внуто принял меня в Православную Церковь через таинство Миропомазания.

– Православие сложно назвать традиционной для Нидерландов конфессией. И здесь представлены несколько Поместных Церквей. Почему вы приняли Православие в Русской Церкви и стали здесь священником, а не, например, у сербов или греков?

– Да, я уже объяснял, что мой путь к Православию проходил через Россию. Притом я сознательно принял Православие в гонимой Церкви. Я прекрасно помню те годы, когда у людей еще чувствовался животный страх, страх преследования, страх перед властями. И я тоже видел мужество людей, которые искали Христа именно в этих условиях. Я помню, как мы с отцом Александром Федоровым (настоятелем Петропавловского собора в Петербурге) шли на библейские кружки вечером, и он заправлял подрясник в брюки, чтобы не привлекать внимание на улице… Именно в это Православие я перешел. И, слава Богу, когда я пришел в Амстердаме к отцу Алексию и сказал: «Я – такой-то, хочу принять Православие», у него я почувствовал совершенно тот же дух. Я нашел человека, который принял Православие под влиянием Митрополита Антония Сурожского, который тоже всегда придерживался позиции, что мы с гонимой Церковью в России. Наш приход до сих пор хранит это наследие, и поэтому мне там было комфортно. Приход стал мне родным, именно его настоятель благословил меня поступить в Богословский институт, а позже его преемник отец Сергий Овсянников пригласил меня рукоположиться в диаконы, затем и в священники.

Молодежная работа — На молодежном фестивале Синдесмоса в 1991 г. с бывшим вице-президентом Синдесмоса архиепископом албанским Афанасием. Молодежная работа — На молодежном фестивале Синдесмоса в 1991 г. с бывшим вице-президентом Синдесмоса архиепископом албанским Афанасием.

Почему я не стал священником, например, в Сербской Церкви? Пошла бы моя жизнь иначе – может быть, я бы в другом месте принял Православие, это не так принципиально. Для меня важно, что Православие – одно.

Это осознание пришло не сразу. Я к моменту перехода в Православие уже понял, что оно не навязывает мне русскую светскую культуру, но само Православие я знал только в русской традиции. А в 1992-м году, будучи неофитом, я был приглашён на встречу движения «Синдесмос» (Всемирное движение православной молодежи – В.Б.). Там были сербы, греки, арабы, финны, представители русской эмиграции. Думая, что Православие имеет одно лицо, я был поражен! И еще про молодежное служение говорили: зачем все это, ведь достаточно в храм ходить, посты держать?.. Я возмущался, дулся, но меня очень спокойно выслушал священник из Америки, отец Иоанн Матусяк, и после разговора с ним я понял, что Православие еще шире. Я стал активно участвовать в движении «Синдесмос». И полюбил и другие православные традиции: румынскую, греческую, сербскую… Я понял: сила Православия в том, что оно может уживаться с разными культурами, в том числе с западными. Самое главное, что я служу Православной Церкви. Кстати, владыка Антоний Сурожский любил говорить: прежде всего, мы – христиане, во-вторых, мы – православные христиане, а уже потом принадлежим к какой-то культуре.

Сила Православия в том, что оно может уживаться с разными культурами, в том числе с западными

– Ваш дедушка был пастором Кальвинистской церкви. Этот факт как-то повлиял в будущем на выбор священнического служения?

– Я не думаю, что было какое-нибудь прямое влияние. Мы с ним об этом никогда не говорили. Помню из детства какие-то службы, которые мне казались страшно скучными… Это были традиционные кальвинистские службы: орган, пение, проповедь, пустой белый храм… мне это абсолютно не было созвучно. Он умер, когда я еще был маленьким. Поэтому прямого влияния не вижу. Скорее, наоборот: моя мать, как дочь представителя духовенства, испытала отрицательное влияние – дома вечно обсуждали какие-то приходские дела, приходские конфликты. Она видела, как ее отец был нарасхват, как иногда он сам страдал от людей. Поэтому я думаю, что если факт церковного служения моего дедушки как-то и повлиял, то, скорее всего, отрицательно. Я точно понимал, что не хотел бы оказаться в такой же ситуации. Что происходило на подсознательном уровне – трудно сказать. Когда умерла его жена, моя бабушка, меня попросили что-то сказать. Я решил прочитать одну православную молитву. После этого бывшие коллеги моего дедушки подошли и сказали: вот, мы видим, ты из «наших», ты такой же, как мы. Меня это, скорее, пугало. И я сопротивлялся. Когда наш настоятель отец Сергий и мой духовник отец Борис Бобринский оба стали намекать на рукоположение, я достаточно резко эти предложения отвергал. Я боялся этого вопроса. В итоге я достаточно поздно рукоположился.

В экспедиции на Памир-Алай, 1992 г. В экспедиции на Памир-Алай, 1992 г.

– Одно из ваших увлечений – альпинизм. Насколько занятие этим экстремальным видом спорта повлияли на ваше религиозное мировоззрение? Как воспринималась вами смерть еще до начала сознательной духовной жизни? А впоследствии?

– Для меня горы всегда были важны. Дедушка со стороны отца в 1950-е годы открыл для себя один регион в Швейцарии на самом юге, итальянский кантон страны, полюбил этот кантон, купил участок земли, построил домик, и этот домик до сих пор принадлежит нашей семье. С самого моего рождения я туда ездил летом. Эти горы – удивительные. Население там жило страшно бедно, использовало любые участки земли, даже самые отдаленные, туда прокладывались невероятные тропинки с лестницами, и везде ставили расписанные часовни. Для меня красота гор и сознательная религиозная жизнь как-то очень сочетались.

В горах ты можешь чувствовать силу Божию и свое ничтожество

Потом я познакомился с альпинизмом. Я несколько лет увлекался этим активно, можно сказать, фанатично. В годы моей учебы в средней школе это точно было фанатичное увлечение. Думаю, что этому было несколько причин. Безусловно, влекла красота гор, это абсолютно точно. Во-вторых, как и море, горы – это такая среда, где человек себя чувствует в реальных, как я бы сказал, измерениях: Бог – очень большой, я – очень маленький. Наш мир так обустроен, что человек этого не ощущает. Мы, люди, как будто сильнее всего, мы как будто контролируем все, ездим куда хотим, с комфортом. Мы живем под колпаком. А в горах ты можешь чувствовать силу Божию и свое ничтожество. Меня это тоже всегда привлекало. А потом, альпинизм и скалолазание были таким занятием, где я ни о чем другом не думал и мог от всего отвлечься. Когда ты на скале, ты только об этом и думаешь. Твои мысли и действия сливаются воедино, это тоже было очень важно. Но был и фактор риска. Надо сохранять хладнокровие, не допускать ошибок, считаться с рисками, на какие-то риски идти, а какие-то обойти. И, безусловно, это тоже было важно для встречи с Абсолютом.

И эта встреча с Абсолютом у меня произошла очень резко: в 18 лет я допустил ошибку и упал. Спускался с кем-то со скалы, тот завязал веревку, а я не проверил. Упал с высоты 50 метров, чудом – на дерево. Во время падения я четко понимал, что сейчас умираю, что это трагедия для моей семьи, что сам очень сожалею, что прощаюсь с этим прекрасным миром, но при этом иду туда, где мне будет хорошо. Год спустя я снова был в горах с одним моим близким другом. Он упал, я его нашел, привязал веревкой, чтобы он не упал еще ниже. Я смог позвать других людей, они вызвали вертолет, который нас обоих вывез. Нас доставили в город Шамони. Его положили в больницу, а я пошел гулять по ночному городу и зашел в храм. Тогда я не знал, что такое молитва, что такое Бог, но всё же стал молиться. Я сказал: «Господи, давай мы с Тобой сделаем так: мой друг выживет, а я буду в Тебя верить». Конечно, такие сделки с Богом нельзя заключать. Мой друг в ту ночь умер, а я все равно стал верующим.

С семьей в горах Грузии С семьей в горах Грузии

Думаю, что эти встречи со смертью (как в детстве, так и в горах) в какой-то мере помогают мне в моем священническом служении. Мне кажется, что мне более… комфортно, что ли (не то слово), входить в сферу смерти вместе с умирающими, больными, родственниками умерших. Мне там спокойно. Я могу человеку спокойно в глаза сказать, что верю в то, что мы переходим к Богу. Смерть – это страшно, трагично, но это жизнь, а не исчезновение. И в этом смысле я думаю, что это понимание я из альпинизма перенес. До сих пор увлекаюсь горами, скалолазанием почти не занимаюсь, но каждый год с семьей мы идем в поход в горы. Без гор мне очень трудно.

– Когда посещали Россию, что больше всего поразило в верующих людях?

– Я уже говорил о том, что приехал в Советский Союз еще в самом конце периода гонений. Тогда меня поражало сочетание трезвости и глубокого духовного переживания в верующих. Если в околоцерковных людях чаще всего поражает умиление, увлечение то ли эстетикой, то ли красотой богослужения, то ли идеологическими, политическими, культурными ценностями, то в верующих того периода я видел глубокие отношения с Богом. И очень спокойное, трезвое отношение к себе, с легкой улыбкой. Не увлекаясь, не принимая себя слишком всерьез. Как бы говоря: то великое, перед чем стоим, мы готовы за это умереть… но без пафоса.

Когда я спросил одного человека, как поживает один наш друг, он отвечал: «Ну, непросто… пьет, потом перестает пить, потом опять к Богу, мы его поддерживаем». Все это говорилось без той драмы, без так называемой высокой духовности, скромно и без пафоса. Но эта беспафосность не исключала глубокой духовной жизни. И, конечно, меня поразила невероятная работа тех, кто восстанавливал храмы. Поразила та женщина, что стала моей крестной. Одну неделю она работала на светской работе в Санкт-Петербурге, а вторую служила волонтером, помогала, пела, читала, убирала, готовила для паломников у отца Иосифа (Софронова) во Внуто. Таких людей было много. Этот дух, это сочетание трезвости и глубокой духовности меня очень привлекает. Позднее я понял, что его можно встретить во всех Поместных Церквах, в частности, в монастырях.

Храм Успения Божией Матери в селе Внуто Хвойнинского района (Новгородская область), где принял Православие в 1991 г. Храм Успения Божией Матери в селе Внуто Хвойнинского района (Новгородская область), где принял Православие в 1991 г.

Когда я вернулся домой после первого месяца в Москве в 1989-го, а потом после трех месяцев в Ленинграде в 1990 году, у меня было такое ощущение, что люди здесь, на Западе, как мясо в супермаркете – покрыты пластиковой пленкой. Все какие-то стерильные, недоступные. В России люди были готовы пойти тебе навстречу, принять, испытывали неподдельный интерес к тебе, готовы были в лицо сказать о том, что что-то не так… Для меня это очень ценно, и до сих пор я без этого жить не могу.

– Вы обмолвились, что на ваш интерес к русской культуре повлияло творчество Тарковского. Сможете описать, что именно?

– Мне трудно ответить на этот вопрос. Отчасти потому, что, когда я сейчас, уже вошедши в Церковь, смотрю эти фильмы, уже по-другому их воспринимаю. Наверное, для меня загадочно и привлекательно было то, что Тарковский в эпоху цензуры говорит о тайне. А эта тайна, как в «Андрее Рублеве», так и в других фильмах, – религиозная… Меня очень глубоко задела сцена, где Рублев поднимает из грязи мальчика, который смог отлить колокол, и говорит: «Успокойся! Ты будешь колокола лить, я буду иконы писать – какая радость для людей!» Этот образ меня почему-то глубоко задел. А подсознательно, думаю, задевает символический язык. Православие для меня – опыт Божественной Тайны в тварном мире. Это дверь, которая открывает нам вход в тайну, и через которую тайна входит в наш мир.

Православие для меня – опыт Божественной Тайны в тварном мире

В этом суть Божественной литургии, всего богослужения, наша жалкая попытка ощутить тот невидимый, Божественный мир, который существует. И Тарковский то же самое делает в своих фильмах. Притом речь идет о разных тайнах – красоты и добра, человеческого страдания и потери… Часто бывает так, что в условиях цензуры язык становится более тонким, глубоким, ускользающим, трудным для восприятия. Но меня что-то в этом задело, и я пошел за этим посылом, а потом находил более сильные его источники. До сих пор, когда я смотрю фильмы Тарковского, они могут меня глубоко волновать. Среди наших прихожан, кстати, есть бывшая сотрудница Тарковского, чему я очень рад.

– О прихожанах мы еще поговорим. Но начнем с истории Православия в стране тюльпанов». Расскажите, когда появился первый православный приход на территории Нидерландов, который можно считать отправной точкой рождения общины в стране?

– В течение многих веков Голландия находилась под влиянием Католической церкви. Потом здесь бурно проходила реформа, она произвела раскол в стране; часть населения осталась в Католической церкви, особенно на юге, который был под властью Испанского королевства целые столетия. А вот север стал протестантским, с разными течениями. Конечно, для этих людей Православие было совершенно чуждым. И длительное время православного присутствия просто не было.

Ситуация начала меняться в XVII веке. Сначала стали приезжать отдельные ученые из Константинополя, Смирны и других областей Османской империи на учебу в Голландию. Кто-то из них даже принял протестантизм, кстати. Кто-то оставался насовсем. Среди этих людей были священники, епископы, и, конечно, они здесь совершали богослужения. Первые точные свидетельства, которые у нас есть о православном богослужении в Голландии, относятся к первому визиту Петра I в страну. Мы знаем, что с ним приехали священник, диакон, певчие и другие церковнослужители. В период Первого Великого посольства в Голландии совершались православные богослужения. Более того, мы знаем, что, когда посольство вернулось, осталось большое количество практикантов, а с ними – священник. Сохранились свидетельства о том, как перед Пасхой люди приходили в ту гостиницу, где жил священник, исповедовались у него, а потом широко отмечали сам праздник. Мы знаем, что в доме Петра, где он жил, была комната, где он молился и «отправлял свои религиозные нужды».

Потом на какое-то время был перерыв. Затем, в середине XVIII века, появляется храм – Греко-Российская церковь в Амстердаме. Жили в городе греческие купцы, которые приглашали священника, а также были русские моряки, которые иногда заезжали в город. К 1750 году они вместе основывают общину, получая средства как от греческой общины, так и от императора и Священного Синода, покупают помещение на чердаке одного дома в центре Амстердама и основывают храм. Эта была церковь Святой Екатерины, она просуществовала до смерти королевы Анны Павловны. Можно сказать, что реальное зарождение Православия в Голландии – это приезд Анны Павловны.

Она в 1816-м году приехала в страну, и при всех ее дворцах стали появляться церкви. У Царской семьи были дворцы в Брюсселе, Гааге, на востоке Голландии. Анна Павловна активно следила за жизнью этих церквей и часовен, сама составляла предписания к одежде пономарей. Они должны были быть одеты в военную форму эпохи ее отца. При королеве всегда был священник. И когда она нашла уже существующую Греко-Российскую церковь, то стала покровительствовать этому храму, и, можно сказать, в Голландии появилась более активная православная жизнь.

Появились даже православные голландцы. Они, правда, и раньше были. Мы знаем, что у Петра I был врач, голландец, который принял православную веру. А тут кто-то из певчих или пономарей стал жениться на местных девушках, которые принимали перед замужеством Православие. Кто-то из местных стал сознательно к этому приходить. Амстердамский храм закрылся решением Священного Синода после смерти Анны Павловны, как и другие церквушки и часовни при дворцах, за исключением церкви в ее дворце в Гааге. Этот храм стал посольским, и он до сих пор существует. Недавно мы отметили 200-летие этой церкви. Этот храм в честь Марии Магдалины в Гааге – удивительный. Сохранились предметы, подаренные Анне Павловне ее братом, например, походный иконостас Александра I. И в этом храме, наверное, больше всего истории. С ним связано, я бы сказал, реальное развитие Православия в Голландии. Следует иметь в виду, что первая волна эмиграции из России в Голландию была очень немногочисленной. Власти очень боялись коммунизма, Голландия была сильно антикоммунистической страной, поэтому из России почти никого не пускали, даже белых эмигрантов, которых были единицы.

Была маленькая община, и после прибытия белой эмиграции эта община разделилась на разные лагери: Зарубежная Церковь, экзархат в Париже, Московская Патриархия... В 1936-м году в Голландию приезжает иеромонах Дионисий (Лукин). Он окормлял единственный храм в Гааге, но в то же время проявлял миссионерский дух. Отец Дионисий начинает переводить службы на голландский язык. И к нему потянулись голландцы. После войны два голландских монаха, которые находились в заключении вместе с русскими во время войны, заинтересовались Православием. Отец Дионисий принял их в Православие. И они начали мечтать не просто о богослужениях на голландском языке, а о… голландском Православии. Они считали так: да, какое-то время мы были под влиянием католического Запада, но до этого 1000 лет принадлежали к истинной Церкви. Есть святые дораскольного периода, есть их мощи. И усилиями этих монахов начали появляться маленькие общины, где служили и на голландском языке, и на русском языке, а иногда и на том, и на другом. Можно сказать, что сейчас в нашей епархии большинство приходов так или иначе связаны с этими тремя монахами.

Иеромонах Дионисий впоследствии стал епископом Роттердамским, а два голландских монаха – архиепископом Иаковом (Аккердейком) и архимандритом Адрианом (Корпоралом). Они создали небольшой женский монастырь, одну общину, вторую, третью… Они перевели почти все богослужебные книги на голландский язык. Мы до сих пор пользуемся этими переводами.

После Перестройки появились приходы и более типично русские – для того, чтобы окормлять волну русскоязычных людей, которые приехали в Голландию. Но практически во всех общинах, так или иначе, сосуществуют обе культуры.

Молодежная работа — Молодежное паломничество по монастырям Румынии в 2000 г. Молодежная работа — Молодежное паломничество по монастырям Румынии в 2000 г.

– Сколько сегодня православных приходов Русской Церкви существует в Голландии? Во всех ли богослужения совершаются на русском языке? Как многочисленна община? И велик ли процент голландцев, принявших Православие?

– В Голландии сейчас 7 полноценных приходов Русской Православной Церкви, 2 общины и 2 монастыря. Пять из них полностью используют голландский язык. Конечно, какие-то песнопения могут исполняться и по-церковнославянски. Два прихода – в Гааге и Роттердаме – используют церковнославянский язык, при этом некоторые тексты могут читаться на голландском. Наш приход в Амстердаме – единственный, который использует оба языка в равной степени. Главные тексты повторяются одинаково на обоих языках, проповедь также на русском и голландском. Если в месяце бывает пятое воскресенье, мы включаем еще и английский язык.

В нашей епархии используются и разные календари. У нас несколько приходов молятся по григорианскому календарю, другие – по юлианскому. В общем, достаточно широкий спектр культурного наследия. Нужно помнить, что практически все наши приходы принимают верующих других Поместных Церквей. У нас свои сербы, румыны, греки, потому что в некоторых городах единственным православным храмом для них может быть именно наш. Иногда мы можем включать в практику какие-то их молитвы или традиции для того, чтобы и этим прихожанам было комфортно и приятно в храме.

– Расскажите о вашем приходе. Как он появился, и кто его основатель? Кто ваши прихожане?

– Наш приход посвящен Святителю Николаю. Это не случайно, так как он считается покровителем Амстердама. И даже если в прошлом Греко-Российская церковь была посвящена Святой Екатерине, когда создавался наш храм, его решили посвятить Николаю Чудотворцу, покровителю моряков, ведь Амстердам – портовый город. Наш приход появился в 1974-м году. Я уже говорил о том, что раньше у нас были церкви, тот же храм Святой Екатерины существовал до 1865 года. Были попытки открыть здесь церковь. Митрополит Евлогий об этом писал. Но к окончанию Второй мировой войны они все исчезли, церкви не было, и верующие ездили в Гаагу.

Храм Святителя Николая появился усилиями двух или трех разных групп. С одной стороны, был Алексей Фогд, голландец, который заинтересовался Россией и женился на молодой русской женщине, Татьяне Стояновой, попавшей в Голландию во время Второй мировой войны. Благодаря Марии Юдиной они познакомились с Митрополитом Антонием, который и крестил Фогда. И под руководством Митрополита Антония Алексей Фогд позже пришел к священному сану. Однако, когда создавался приход, он еще не был священником, поэтому группа русских и голландцев, желающих создать приход в Амстердаме, объединилась с сербами. Они получили помощь от других христианских конфессий (тогда в Амстердаме уже существовал Совет Церквей), чтобы оплачивать труд священника. Этот священник был направлен в Голландию, чтобы окормлять рабочих из Югославии. Так три группы объединились для совместных служб.

Надо сказать, что в нашей общине до сих пор есть сербские семьи, посещающие общину с того периода, даже если позже и появилась отдельная Сербская церковь. Митрополит Антоний дал нам несколько важных принципов церковной жизни: быть укорененными в русской духовной традиции, быть открытыми окружающему голландскому обществу, быть простыми, честными, сознательно участвовать в богослужении и правильно расставлять приоритеты. Как я ранее говорил, мы христиане, затем православные христиане, а уже в третью очередь относимся к конкретной юрисдикции.

Мы христиане, затем православные христиане, а уже в третью очередь относимся к конкретной юрисдикции

Сначала община была очень маленькой и использовала маленькое помещение на чердаке главного католического собора. Потом другой католический храм сдал нам в аренду маленькую бывшую крестильную часовню. Позже мы смогли купить церковь, бывшую часовню пятидесятников. А уже через 10 лет мы смогли купить бывший католический монастырь в центре города.

Еще один принцип, который нам заповедал владыка Антоний, – чтобы мы все делали сами. В период коммунизма, когда патриаршие приходы на Западе могли что-то получать от Московской Патриархии, наш приход всегда отказывался от этих дотаций. Мы считали, что прихожане сами должны заботиться о храме, о приходе. Владыка Антоний также передал нам приходской Устав Русской Православной Церкви, который был утвержден на Московском Соборе 1918 года, по которому мы до сих пор живем. Это для нас очень ценно, потому что в этом Уставе тоже подчеркивается ответственность всех верующих за храм, за общину.

Приход многонациональный. С самого основания мы использовали, как я уже говорил, два богослужебных языка. Но сейчас, после падения железного занавеса, после экономического кризиса во многих странах Восточной Европы, у нас появились прихожане более 20 национальностей. Богослужение регулярно посещает около 500 человек, у нас около 200 официально зарегистрированных членов с семьями, и в среднем на службе бывает около 200–300 человек. И, как я сказал, это люди самых разных профессиональных и социальных групп: у нас есть богатые, бедные, образованные, необразованные… все они уживаются в одной общине.

Заслуга нашего второго настоятеля, отца Сергия Овсянникова, заключается именно в том, что он смог сохранить дух общины при большом увеличении числа верующих после падения «железного занавеса». В приход хлынули новые люди, а он для них был путеводителем. Отец Сергий был русским, но при этом и диссидентом, пришедшим к христианству сознательно. С одной стороны, он мог разделить с новыми прихожанами тоску по Родине. Но, с другой стороны, он тоже показывал им путь к Богу. Напоминал, что к Богу можно приходить и здесь, в Голландии. Многие, кстати, воцерковились именно здесь. Многие сначала попали в Церковь по культурным или социальным причинам, в поисках общения, а потом уже пришли ко Христу. И отец Сергий смог удержать всех этих людей в одной общине.

У нас есть богатые, бедные, образованные, необразованные… все они уживаются в одной общине

Проводится большая работа для того, чтобы оставаться именно общиной. Каждые два года мы проводим приходские уик-энды. Это выездные мини-конференции за городом. Участвует примерно 150 человек. Проводятся лекции, беседы, секции – для того, чтобы люди оставались друг с другом в контакте. Важно организовывать чаепитие после службы, кружки, а также заниматься волонтерской работой. Это очень важно, потому что у нас все построено на деятельности волонтеров. Только священники и канцелярия получают небольшое жалованье. Кроме этого, все держится на волонтерах: певчие, чтецы, пономари – волонтеры, свечи изготавливают волонтеры, просфоры, уборка – все на волонтерах. И в этом – наша сила. Могу сказать, что для нас коронавирус был большим кризисом, но, слава Богу, наши прихожане нас поддерживают, платят взносы в приходскую казну, поэтому кризис для нас был менее тяжелым, чем для тех храмов, где весь доход относится к пожертвованиям.

– Вы упомянули Митрополита Антония Сурожского как человека, имевшего непосредственное отношение к становлению православной общины в Голландии. Вы были с ним знакомы? Что больше всего запомнилось о нем?

– К сожалению, я был только один раз на службе у владыки Антония Сурожского, поэтому не могу сказать, что был с ним лично знаком. В отличие, кстати, почти от всего нашего духовенства. Наши первые два настоятеля были его духовными чадами. А наш нынешний настоятель, архимандрит Мелетий (Уеббер), в Оксфорде очень много общался с владыкой Антонием. Для нас это очень важно.

Как я сказал, сам я только из вторых рук принял традицию, заложенную владыкой Антонием в нашем приходе. Но эта традиция жива. Когда прихожане Сурожского собора оказываются у нас, они говорят, что в нашем храме чувствуют дух этого собора в эпоху владыки Антония. И для нас это, конечно, очень ценно. Мы почитаем его наследие и его видение церковной жизни, и считаем, что оно актуально до сих пор.

Часть 2. «Пока душа не нашла покоя в Боге, все тщетно»


Иерей Хилдо Бос Иерей Хилдо Бос В Альпах он встретился со смертью, в университете влюбился в Россию, а Крещение принял в новгородской деревне на закате советской эпохи. Отец Хилдо – коренной голландец, выбравший для себя русское Православие. О тайном языке Тарковского, покупке храма в ипотеку, самодовольной Церкви, прямоте русских, дехристианизации Голландии, принципах приходской жизни Митрополита Антония Сурожского, эвтаназии в Нидерландах, «ночи церквей» и русских эмигрантах – наша беседа со священником храма в честь Святителя Николы в Амстердаме Гаагской епархии Русской Православной Церкви, секретарем епархиального управления и по совместительству переводчиком-синхронистом иереем Хилдо Босом.

– Насколько активна община вашего храма во внебогослужебной деятельности? И очень важный вопрос – об активности самих прихожан и их личном участии в приходской жизни, инициативах, участии в принятии решений по ключевым вопросам. Вы упоминали важную роль волонтеров… расскажите об этом подробнее.

– Я уже говорил о том, что мы хотим быть общиной. И община не только собирается на службу. Многое на приходе происходит в течение недели: действуют кружки, работает свечной завод, идут лекции и беседы и так далее. Надо сказать, что в последние годы увеличивается количество людей. Если раньше можно было проводить занятия в воскресной школе после службы, то сейчас это стало трудно, потому что много детей, и надо создать три группы. Надо найти волонтеров-преподавателей, которые будут компетентны и не станут опаздывать на занятия. Также всё остальное – делать свечи, делать просфоры с таким количеством людей становится очень серьезным мероприятием. Но мы справляемся. Отец Мелетий, например, раз в месяц проводит «ретрит». Это встреча, посвященная духовности, с моментами безмолвной молитвы, с трапезой по монастырскому уставу, и на это приходит много людей. Другие беседы проходят в читальном зале библиотеки, обсуждаются разные темы.

Что касается участия прихожан в решении вопросов, могу сказать, что здесь нам очень помогает приходской Устав Московского Собора 1918 года. Там пишется: «Приходской храм есть святыня прихода, и потому забота о благоустроении храма есть священная обязанность причта и прихожан». Не имея каких-либо внешних источников финансирования, мы держимся на взносах людей, продажах свечей и просфор. За расходование этих денег мы отчитываемся на общем собрании и принимаем главные решения там же. Это стало особенно важно, когда встал вопрос покупки храма. Мы должны были брать ипотечный кредит и решили: да, мы пойдем на этот риск вместе.

Мы должны были брать ипотечный кредит и решили: да, мы пойдем на этот риск вместе

Именно благодаря этой форме соборности наш приход может дальше развиваться, принимать важные решения. Решения не принимаются одним духовенством или одним приходским советом, они, в конце концов, принимаются всеми вместе.

– Дехристианизация Нидерландов – миф или печальная реальность?

– Я думаю, что это, безусловно, реальность. Но не совсем так, как это иногда представляется. Когда читаю российские СМИ, мне порой становится грустно. Возникает ощущение, что журналистам не хватает реальных знаний. Почему? Потому что процесс дехристианизации в Голландии проходит иначе, чем в других странах. Корни христианские здесь еще очень глубокие. Еще до 1950–1960 годов не только религиозная, но и социальная власть Церкви была очень велика. В 1950-е годы католический епископат мог, например, спокойно «советовать» своей пастве, за кого голосовать.

Вся политическая структура страны построена на конфессиональных началах. Школы, партии, спортклубы – все раньше носило конфессиональный характер. До сих пор, например, в системе образования Голландии две трети всех школ носят хотя бы номинально конфессиональный (христианский) характер. Христианская «закваска» глубока. Это до сих пор чувствуется в языке, в этике. Не зная кальвинизм, нельзя понять голландскую культуру, так же как, не зная Православия, трудно читать Достоевского. Часто, когда люди из других стран приезжают в Голландию, они могут этого не заметить, потому что этот христианский пласт есть, но он не лежит на поверхности. Поверхностный взгляд его не заметит. И на поверхности, кстати говоря, не все пусто. И сегодня значительная часть населения в стране считают себя христианами, включая короля и премьер-министра. У нас до сих пор существует так называемый «библейский пояс», который простирается по всей стране и состоит из общин, городов, деревень, где живут протестанты, кальвинисты с очень традиционными ценностями. Говоря о ценностях: о христианских корнях также свидетельствует то, что голландцы очень много жертвуют на благотворительность.

С вл. Симоном и о. Сергием Овсянниковым С вл. Симоном и о. Сергием Овсянниковым

Но, в общем и целом, дехристианизация происходит. Произошел постепенный отход людей от христианства, от богослужений, от таинств. Многие считают, что ребенок должен сам выбирать веру. А так как ребенок при таком подходе ничего не получает в религиозном плане, он и сам, как правило, в итоге никуда не пойдет. В наше время, когда верующий ребенок ходит в школу, он имеет все шансы быть единственным верующим ребенком в классе. Скорее всего, единственными другими верующими будут мусульмане, индуисты или представители других конфессий.

Мы не должны быть самодовольной Церковью. Мы должны быть общиной христиан в море людей, которые не знают Христа или забыли Его

Дехристианизация происходит, но постепенно. Можно сказать, что в какой-то мере она происходит внутри конфессий. Когда мы видим либерализм некоторых конфессий, можно считать это проявлением секуляризации внутри христианства. Нас, христиан, ожидает вызов: жить в обществе, которое можно назвать постхристианским. Сам в этом вижу плюсы и минусы: когда мы являемся островками сознательной христианской жизни в море равнодушия, то отчасти мы можем более активно играть свою роль христиан, чем раньше. И, опять-таки, нам в этом очень помогает наследие владыки Антония. Именно к такому церковному опыту он призывал. Мы не должны быть победоносной, торжественной, самодовольной Церковью. Мы должны быть общиной христиан в море людей, которые еще не знают Христа или забыли Его.

– Отдельный вопрос о легализации в стране эвтаназии. Как к этому относится Православная Церковь, спрашивать, конечно, не буду. А что по этому поводу думают в обществе?

– Смотрят по-разному. Одни люди могут смотреть на это достаточно хладнокровно, считая, что главное в жизни – мой комфорт, не хочу умирать в боли или ухаживать за больной бабушкой, и оправдывают эвтаназию. А другие, в том числе неверующие, резко против. Конечно, надо помнить, что для эвтаназии существуют жесткие правила: врач не может просто так решиться на эвтаназию. Пациент должен испытывать страшные страдания, быть в предсмертном состоянии, требуется мнение двух разных врачей. Тем не менее мы видим, что, при всех этих гарантиях, встаешь на очень опасную стезю, когда идешь путем эвтаназии. Есть своя динамика в этих смертях, потому что постепенно расширяется круг тех, кто может прибегнуть к эвтаназии. Приходим к тому, что, если человек психологически страдает, – это тоже будет считаться основанием для эвтаназии. В обществе идут очень острые дискуссии по поводу эвтаназии. Это далеко не общепринятый вопрос, и каждый решает сам. Человек может составить справку о том, что он не желает эвтаназии. Или, наоборот, что он хотел бы к ней прибегнуть. Но если он заявил о желании, все равно должен быть контроль этого процесса.

Люди идут на эвтаназию, потому что боятся страдания и одиночества. Мы должны спросить себя: готовы ли мы быть с человеком в его страдании?

Для нас, христиан, ситуация, конечно, ясна. Эвтаназия для нас неприемлема. Безусловно, человек не должен умирать в агонии, но современная медицина, в частности, паллиативное обезболивание, может дать умирающему достойный исход. Часто, когда нас об этом спрашивают родственники страдающих, мы говорим: нет, путь эвтаназии не ведет к Богу. Зато мы готовы быть рядом с вами в вашем страдании. Ведь очень часто люди идут на эвтаназию, потому что боятся страдания и одиночества. Если человек окружен любовью, заботой, в том числе духовной, он готов пройти через страдания и встретить смерть естественным путем. Поэтому, я думаю, мы должны идти дальше только одного осуждения и спросить себя: готовы ли мы быть с человеком в его страдании? Я думаю, очень многие вопросы, связанные с эвтаназией, тогда решатся.

– Как складываются взаимоотношения Русской Церкви в Голландии с государством, другими Поместными Церквами, инославными, представителями других конфессий?

– Первое, что надо сказать, – в Голландии нет жесткого отделения Церкви от государства. Во Франции, например, действует такое жесткое разделение. А в Бельгии, наоборот, религии признаются государством, получают дотации. Этого в Голландии тоже нет. В Голландии, с самого основания государства после освобождения от Испании, религия является абсолютным правом. Мы это видим сейчас, в период коронавируса, когда даже в самый жесткий период карантина церкви могли оставаться открытыми. Власти призывали к тому, чтобы их закрыть, но оставляли решение за священноначалием разных религий. Взаимоотношения складываются, как правило, в рамках сотрудничества. Например, для голландских властей совершенно не проблема – внедрять социальную политику через религиозные организации. В стране очень много благотворительных организаций религиозного направления, которые получают субсидии от государства на какую-то социальную работу, и в этом нет никаких проблем. Я уже говорил о том, что две трети наших школ носят конфессиональный характер – и тем не менее финансируются из бюджета Министерства образования. Это не частные, а государственные школы. По Конституции, любая община имеет право создавать свои школы. И эти школы финансируются государством.

Литургия в храме лагеря РСХД во Франции Литургия в храме лагеря РСХД во Франции Окормление заключенных и военных организуется также уникальным образом. Уже 200 лет существует институт капелланства, где священнослужители разных деноминаций одновременно подчиняются Министерству юстиции (или обороны) по своей служебной и административной работе, а по религиозным вопросам – своему священноначалию. Создан совершенно отдельный статус для этих священнослужителей-капелланов, и православные могут действовать в рамках этой системы.

Одновременно, для того чтобы строить эффективные отношения с религиозными организациями, правительство Голландии требует, чтобы для диалога существовали какие-то объединенные структуры. Власти хотят разговаривать не с каждой организацией отдельно, а с объединенным форумом представителей всех «течений» этой религий. Как правило, эти форумы – частноправовые образования, где разные религиозные организации объединяются для совместного диалога с властями. Существует единый форум для диалога со всеми мусульманами, суннитами и шиитами. Нам, православным, было сказано, что если хотим добиться своего капелланства или тюремных священников, то нам нужно создать единый орган, который говорит от имени всех православных и всех Древневосточных Церквей. Разговаривать отдельно с Русской, Сербской или Греческой Церковью государство не будет. Поэтому в 2010-м году была создана Епископская конференция Бенилюкса, где все православные сотрудничают. К сотрудничеству в сфере тюремного служения присоединились все Древневосточные Церкви (копты и сирийцы), при условии, что заключенные будут получать окормление в рамках своей канонической Церкви. Таким образом, отношения с государством нас сближают. В Голландии, с одной стороны, существует огромная свобода, но с другой стороны, если речь идет о взаимоотношениях с государством, есть стимул к сотрудничеству.

Отношения между Православными Церквями можно охарактеризовать как очень хорошие. Конечно, конфликт между Московским и Константинопольским Патриархатами для нас был очень тяжелым ударом, потому что мы дружим с их приходами и священниками. Контакты на личном уровне, конечно же, остались, и многие вопросы мы решаем вместе, часто обмениваемся пастырским опытом, книгами. У нас в Амстердаме, например, есть купель для взрослых. Если у сербов, например, кто-то хочет креститься, мы с радостью их принимаем. Если у меня венчаются румыны, я звоню румынскому священнику и спрашиваю у него совета, как это происходит на практике. Недавно я вместе с сербским священником напутствовал умирающую от коронавируса, и это никого не удивляет.

У всех живет ощущение, что мы – одна Церковь в разных проявлениях и с разными акцентами

Я уже говорил о Епископской конференции, которая является органом сотрудничества. Решением Священного Синода мы временно приостановили в ней свое участие, но контакты сохранились. У всех живет ощущение, что мы – одна Церковь в разных проявлениях и с разными акцентами. Важную роль здесь играет Институт православного богословия при Амстердамском свободном университете. В институте приглашенным профессором сейчас работает отец Иоанн Бэр, бывший декан Свято-Владимирской семинарии в Нью-Йорке. Институт сотрудничает с Общецерковной аспирантурой Московского Патриархата. Это совместная инициатива разных юрисдикций, разных общин. Здесь учатся студенты из разных голландских общин и со всего православного мира.

О. Сергий Овсянников, о. Алексий Фогд (второй и первый настоятель прихода) с архиепископом Симоном в доме о. Алексия. О. Алексий с женой Татьяной основали приход О. Сергий Овсянников, о. Алексий Фогд (второй и первый настоятель прихода) с архиепископом Симоном в доме о. Алексия. О. Алексий с женой Татьяной основали приход

– Церковь ведет в Нидерландах миссионерскую деятельность?

– Активной миссии мы в Голландии не ведем. Хотя бывают исключения. Была книжная лавка в Амстердаме, которая финансировалась последователями отца Серафима (Роуза). Какое-то время она просуществовала, но достаточно безуспешно. Был миссионерский приход на юге Голландии. Но все-таки миссия в таком классическом духе XIX века, особенно в традиционно христианских странах, нам чужда. Наша миссия, прежде всего, заключается в том, что мы есть, что наши двери открыты, что мы приветствуем гостей в наших храмах. Мы устраиваем дни открытых дверей. Совместно с другими Церквями мы организуем так называемую «ночь церквей», когда храмы во всем городе открыты, люди могут ходить из храма в храм и встречаться с нашими волонтерами. И мы видим, что таких святых мест в городах осталось по-настоящему мало. Церкви часто закрыты. Когда люди, например, ходят на рынок в центре Амстердама в субботу, видя открытые ворота храма, они заходят и встречают прихожан, и это приносит свои плоды.

Сейчас очень много богоискателей. «Урожай» большой, но одновременно мы видим, что отсев тоже должен быть достаточно жестким. Один знакомый священник в Бельгии сказал бельгийцу, желающему принять Православие: ходи к нам годик, пусть у тебя пройдет «медовый месяц» увлечения; а если после года, когда ты познакомишься с нашими недостатками, тебе всё равно захочется прийти в Православие, тогда мы с тобой и поговорим. Ведь среди этих богоискателей есть и люди неуравновешенные, люди сектантского склада. Нам очень важно убедиться в том, ищет ли человек Христа или чего-то другого – например, экзотику или экстремизм. В некоторых странах есть проблема с людьми, которые обращаются в Православие, думая найти там всё самое-самое консервативное. Они ассоциируют слово «ортодоксия» с самой крайней правой консервативностью. И очень удивляются, когда встречают там вполне терпимых и трезвомыслящих людей. Поэтому наша миссия в том, что мы существуем как место Божьего присутствия среди голландского общества и даем о себе знать.

Водосвятие на Богоявление Водосвятие на Богоявление

– На уровне приходов, епархиальных отделов поддерживаете связь с верующими в России? Происходит ли какой-то культурный обмен?

– Да, таких контактов очень много – как на уровне прихода, так и на уровне епархии. Наш правящий архиерей часто ездит в Россию, рассказывает там о нашей епархии. Он удивительно быстро освоил произношение голландского языка и прекрасно служит на обоих языках. У нас много прихожан, которые постоянно ездят в Россию, и у нас постоянный приток туристов, студентов, гостей из России. И так как после службы идет чаепитие, идет общение людей, гости очень быстро вступают с нами в контакт.

Иногда летом, когда у нас проблемы с духовенством из-за каникул, мы приглашаем священников из России. Для нас это всегда очень приятно. Таким образом, мы постоянно поддерживаем контакты. Мы обмениваемся книгами, к нам приезжают докладчики и регенты. Дай Бог, в ближайшие годы удастся сорганизовать паломничество в Россию на тему христианских общин. То есть не только паломничество к святыням, но и поездка к живым общинам, с которыми нам интересно обменяться опытом. Нам очень важно поддерживать такие контакты.

Могу привести еще пример. Достаточно регулярно, перед постом, мы проводим дополнительный сбор на благотворительность. Очень часто эти средства идут на благотворительные проекты различных православных общин в России. Так что связи у нас живые, и это можно сказать о большинстве наших приходов. Голландия – это все-таки страна с большим морским портом и аэропортом, здесь очень много разных компаний и учреждений, поэтому происходит постоянный культурный обмен.

– Можно ли сказать, что в последние годы поток мигрантов из России в Нидерланды увеличился? По каким причинам люди покидают Родину на длительные и неопределенные сроки?

– Трудно сказать. То, что бросается в глаза – наша паства состоит из верующих с территории всего бывшего Советского Союза, не только России. Процент граждан самой России не слишком велик. У нас очень много украинцев, молдаван, белорусов, грузин. И, конечно, русских. Даже в тех приходах, в которых служат на церковнославянском языке, община все равно многонациональна.

Кроме того, мы замечаем, что профиль людей, приезжающих сюда, меняется. После падения коммунизма, после Перестройки, сюда приезжали люди, как правило, не самые образованные, в большинстве нецерковные, среди которых многие вообще не были христианами и получили убежище в Голландии по причинам, связанным с их национальностью, или же они приехали в поисках хорошей жизни. Интеллигенции среди них было мало, и она была нецерковной. Те из этой волны, которые сейчас посещают церковь, воцерковились, как правило, здесь.

Амстердам Амстердам

Надо отметить, что, если сравнить данные голландского Агентства по статистике о приезде людей из восточноевропейских стран с количеством посетителей наших храмов, то не более 5% русскоязычного населения Голландии реально посещают церковь. На практике, наверное, еще меньше. У нас в Амстердаме просторный храм, в среднем у нас 200–300 человек на службе – и это замечательно. Одновременно в районе Амстердама живёт 5 или 10 тысяч русскоязычных людей. Но они к нам в полном составе не приходят. Регулярно встречаю русскоязычных жителей города, которые 20 лет живут здесь и не знают, что есть русская церковь.

За последние годы мы видим безусловное изменение профиля людей, приезжающих из России и других стран бывшего СССР. Прежде всего – и для нас, священников, это очень приятно – появляются уже вполне воцерковленные люди, которые выросли после Перестройки, в верующих семьях, всю жизнь были в Церкви и желают в Церкви оставаться. Для нас это является важным обогащением церковной практики всей общины. Приезжает большой процент так называемых работников сферы интеллектуального труда: аспиранты, сотрудники международных компаний, ИТ-специалисты. Те из них, которые ходят в храм, – это люди, сознательно ищущие Бога. Они не ищут себе культурный клуб. Ведь есть другие русскоязычные организации, и они вполне могли бы пойти туда. А к нам, как правило, идут за религиозным опытом. Эти люди свободно владеют иностранными языками, поэтому богослужение, например, на голландском или английском языке у них не вызывает вопросов. Конечно, мы ищем баланс, но это для нас пастырский вопрос, а не экзистенциальный.

Мы видим, что если раньше люди уезжали навсегда, то сейчас очень много людей, которые приезжают сюда на пару лет – на учебу, например, – а потом возвращаются в Россию или переезжают в другие страны. Это тоже имеет свои плюсы и минусы для общины. Конечно, сложно, когда прихожане уходят. Но, по моему опыту, это тоже здоровое «кровообращение» для прихода. Любая община может войти в стадию застоя, и это всегда плохо. А у нас «приходские друзья» по всему миру. Как для них было приятно, когда из-за коронавируса мы стали транслировать службу!

Россию люди покидают по разным причинам. Бывает, что причина – замужество. Замужество бывает как по любви, так и от плохой жизни. Иногда привлекают профессиональные перспективы. Здесь очень много международных компаний (в том числе российских) в которых работают русскоязычные люди. Кто-то просто ищет другой горизонт возможностей. Могу сказать, что для многих из этих людей характер нашей общины – приятный сюрприз. Они ищут не только место для богослужений и совершения каких-то треб, они ищут большего – и очень рады тому, что это здесь находят. Они с радостью смотрят на наши принципы совместной жизни и принятия решений. Мы видим, что для нас эти новые волны людей, приезжающих из России, – очень ценны. Одновременно мы поддерживаем контакт с бывшими прихожанами, которые вернулись в Россию или уехали от нас в другие страны.

Храм Святой Марии Магдалины в Гааге Храм Святой Марии Магдалины в Гааге – Каким христианским святыням и в каких уголках Голландии вы рекомендуете обязательно поклониться тем прихожанам, кто прибыл в страну впервые?

– Конечно, по сравнению с Францией или Англией, ситуация в Голландии более скромная. У нас нет Тернового Венца, например, но есть свои святыни. Прежде всего, я бы назвал храм Святой Марии Магдалины в Гааге – самый древний храм нашей епархии, основанный Анной Павловной. Он намолен. Там очень много предметов, принадлежащих самой королеве, ее вышивки и иконы. Это место наполнено духовной историей.

Еще одно интересное место – часовня Феофано. Феофано была византийской принцессой, которая вышла замуж за франкского императора Оттона. Незадолго до разделения Церквей она построила византийскую часовню в городе Неймегене, около немецкой границы. Это очень красивая церквушка, которая до сих пор существует и где до сих пор иногда совершаются православные службы.

Во многих храмах нашей епархии хранятся мощи. В Греческой митрополии, например, есть один женский монастырь, где хранится большая коллекция мощей. Это произошло отчасти потому, что в католических церквях к мощам теряют интерес. Иногда предлагают мощи нам, мы их с радостью принимаем. В нашем храме хранятся мощи Иоанна Предтечи, святителя Вилиброда и святых мучениц Христины и Иннокентии, а также преподобного Адальберта.

Можно отметить монастырь в честь Иоанна Предтечи в Гааге. Он был основан теми двумя монахами-голландцами, которые стали проводниками Православия на голландском языке в 1940-е годы. Их сильно поддерживал святитель Иоанн Шанхайский. Он поддерживал идею перевода на местный язык, почитание местных святых дораскольной Церкви. Владыка Иоанн оставил Иоанно-Предтеченскому монастырю свои облачения, четки, которые хранятся как святыни в обители до сих пор. Конечно, любой верующий человек, посещающий Голландию, должен попытаться туда попасть и поклониться этим святыням.

Есть разные святые источники, основанные местными святыми. В наших краях недалеко от Амстердама в VIII в. жил преподобный Адальберт, отец монашества. До сих пор действует аббатство, где он подвизался. Именно это аббатство нам подарило его мощи. Недалеко от этого места существует святой источник, куда мы с прихожанами ходили в паломничество. Святыни есть, но не такие великие, как в некоторых других странах Запада.

– В завершение беседы, отец Хилдо: какие слова из Священного Писания воодушевляют вас и поддерживают в трудные минуты жизни?

– Мое знакомство со Священным Писанием началось в лицее, совершенно необычным путем. У меня был друг, анархист, не христианин. Но мы были близки, и он мне подарил кассету с записью «Страстей по Матфею» Баха. Для меня это стало открытием. Я стал слушать, а затем и читать (а текст – это Последование страстей в Евангелии), что для меня стало реальной встречей с Евангелием. Очень интересно, что когда я был рукоположен во священника, первым я крестил этого бывшего одноклассника-анархиста. Он пришел к Богу, пришел в Православную Церковь. Дальше Евангелие я изучал с отцом Алексием Фогдом, когда он меня готовил к Миропомазанию. Он использовал пособие, которое ему порекомендовал владыка Антоний.

Позже я уже стал знакомиться со Священным Писанием в богослужебном употреблении, в частности, когда я учился в Свято-Сергиевском университете. Я каждый день бывал на клиросе, где, конечно, происходило постоянное погружение в псалмы, что было очень важно. Сейчас на ум приходят слова 130-го псалма: «Господи, не возвысилось сердце моё, и не превознеслись очи мои, и не вошёл я в великое, ни в дивное, что выше меня. Если я не смиренномудрствовал, но возвысил душу мою, как отнятое от груди дитя на мать свою, так и воздашь Ты душе моей. Да уповает Израиль на Господа, отныне и до века» (Пс. 130, 1–3).

Эти слова напоминают мне о том, что можно заниматься богословием и философией, предаваться гордым размышлениям сколько угодно. Но пока душа не нашла покоя в Боге, все это совершенно тщетно. Этот образ младенца как образ отношений с Богом мне очень дорог, и мне приходится эти слова повторять людям, себе самому. Эти слова приходили на ум, когда у меня появились дети, когда я видел, как ребенок может найти покой на руках у матери или отца.

С иереем Хилдо Босом
беседовал Владимир Басенков

15 декабря 2020 г.

Источник: Pravoslavie.ru

 
Рождественское послание Святейшего Патриарха Московского и всея Руси Кирилла
25 лекция. Искупление
Православные просветительские курсы
Протоиерей Вадим Леонов
Православный календарь
Кто на сайте
Сейчас 2243 гостей и 3 пользователей онлайн

Страны

51.3%United States United States
19.2%Russian Federation Russian Federation
12.8%Ukraine Ukraine
5.8%China China
1.9%United Kingdom United Kingdom
Родком
Баннер
JoomlaWatch Stats 1.2.9 by Matej Koval